Нашумело.
 И вот. Вот. Мы бежим по лестнице одного из самых высоких зданий в Шарлотт - здания Bank of America Plaza. Женевьева неумело, но яростно скачет на высоких каблуках, путаясь в вечернем платье. На ней корсет, у неё отдышка и тахикардия. Я несусь следом, случайно задевая кем-то оставленные в пролёте старые лыжи и железные хлебницы, поэтому на подземную стоянку мы вылетаем под жудкий грохот. Несёмся оставшиеся сто метров до светло-голубого Форда Файерлейн. У Женевьевы трясутся руки, но замок открывается довольно быстро. Она садится за руль, я на переднее пассажирское.

-Трогай! Давай! Давай! Давай!
-Семён, не кричи на меня, я пытаюсь!

С третьего раза машина заводится. Вой и вонь шин заполняет пространство и мы трогаемся. На всех порах несемся к выезду на Саус Колледж Стрит. Бросаю взгляд назад и вижу, что за нами несется огромный рыжий бактриан! Мы уже выскочили на пустынную улицу. В считанные секунды горбатая тварь нагоняет нас и на бегу суёт свою слюнявую морду в непредусмотрительно распахнутое окно. Я со всей дури начинаю колошматить кулаками по мерзкой башке. Животное грубо хватает зубами сумочку Женевьевы, но я успеваю ухватить её. Мне ничего не остаётся как взять с заднего сиденья обрез который одолжил мне русский мафиози Александр Стрём и да-да-да! весь салон в верблюжьих мозгах...
 И вот. И вот. Женевьева даже усом не повела, она сидит вперив взгляд в доргу, уверено маниврируя на поворотах. Дикие глаза. Волосы справа забрызганы капельками крови. Я слизываю кровь со своих пальцев, чтобы не испачкать потом векселя. Странно, подумаете вы, но, будь вы на моём месте, вы бы тоже обизывали пальцы.
 И вот. Вот мы уже выехали за городскую черту. Я включил приёмник, заиграли Arbete Och Fritid. Не успели мы проехать и трёхсот миль, как начало темнеть и салон начал заполняться мелкими птицами и мотыльками, пришлось разбить окна, сразу начало пахнуть землёй (дурной знак), открыл бардачок - забит еловыми шишками и песком. Чтобы отвлечься от сложившейся ситуации Женевьева затеяла разговор.

- Что же ты думаешь, раз на него полезай так и это того не стоит? Другая бы уже давно себя его, не то что в пух и прах а просто бы уже!
-Понимаешь, Женя, не всё в этом мире так просто взаимосвязано друг с другом. За всё приходится отвечать по пунктам. Просто так. Раз-два-три.
-Сёмочка! Да я же все понимаю! Но ведь и те не курам на смех, ведешь ведь его казалось бы по первому разряду, а он смотрит, и вверх! и вверх!, только и успевай ловить. Родственнички, блядь!
-Ты права. Права.
-Да и потом, не всё же глаз да глаз. Впервые Василий нос свой кажет, да потом только и пороги обивай.
-Lo digo ahora a usted en español, criatura estúpida! Roto en español, porque hoy en día en Internet no tiene traductores traducción perfecta. Me derivan más de la mermelada, mi querido, más atasco. Yo mierda tu madre.

Не понимая, в чем дело, я начал пинать её в лицо, упираясь руками в потолок машины. Поняв, что это ни к чему не приведет, я раздавил ей трахею. Машина, потеряв управление вьехала а голубятню, стоящую на берегу моря.

И вот. Вот я вышел из машины, снял с себя всю одежду и обратился к Нему:

-И надо мною, окружая меня, витало далекое и верное милосердие Твое. Гноем какой неправды не был я покрыт! Кощунственным было любопытство мое: покинул я Тебя и дошел до бездны неверности, до обманчивого угождения демонам, в жертву которым приносил злые дела свои. И за каждое из них бичевал Ты меня! Я осмелился даже во время совершения службы Твоей в церковных стенах гореть желанием и улаживать дело, верным доходом, с которого была смерть: за это поразил Ты меня тяжел наказанием, но оно было ничем сравнительно с виною моей. О ты, великий в милосердии своем, Господь мой, прибежище мое от грозных опасностей, среди которых бродил я, в гордой самоуверенности далеко уходя от Тебя; я любил пути свои, а не Твои, любил свободу, свободу беглого раба.

И, голый,  пошел в море.